Появление интернета и виртуальной коммуникации, гипотетически освободившее пользователей от их физического пола, стало отправной точкой для движения киберфеминизма. Теоретики Сэди Плант, Донна Харауэй и коллектив VNS в своих манифестах призывали освободить машины от власти мужчин и стать вирусами, изображениями или же киборгами. T&P рассказывают об истории этого движения, художественных практиках и о том, в какой форме киберфеминизм существует сегодня
.
Текст: Даниил Жайворонок : http://special.theoryandpractice.ru/cyber-feminis
Киборги и Харауэй попирали все, что попадалось им на пути и представляло собой наследие мира патриархата, капитализма и фалло-онто-логоцентризма: оппозицию приватного и публичного, мифы о естественной гармонии, психоаналитическое эго, сексуальные идентичности, разделение субъекта и объекта, труда и удовольствия, виртуального и реального, искусственного и настоящего. Все, что представляло собой ограничения для скорости и интенсивности воображения, телесных энергий и чувствительности, должно было быть удалено.
Тем не менее, киберфеминизм не является изобретением Харауэй, хотя она и оказала на него колоссальное влияние. Сам термин появился в 1991 году и одновременно в двух местах/текстах, независимо друг от друга: в Англии его начала использовать культуролог и философ Сэди Плант, а в Австралии участницы арт-коллектива VNS Matrix. Киберфеминизм просто витал в воздухе. Первые хакерские сообщества, киберпанк, искусственный интеллект, технологические утопии — все это сулило возможность новых, удивительных конфигураций общественных отношений, децентрализацию власти, выход за рамки ограничений человеческой природы и телесности. Однако этот прекрасный новый мир неизменно оказывался клубом только для мальчиков и, соответственно, оставался довольно консервативным, когда дело доходило до гендерных отношений. Должен был появиться кто-то, кто снимет эту последнюю заградительную печать и до конца раскроет субверсивные возможности новых технологий и техно-мышления.
Именно эту роль и сыграл киберфеминизм, ставший одним из самых радикальных и умопомрачительных революционно-утопических проектов конца ХХ века.
Фалло-онто-логоцентризм — термин деконструкции Жака Деррида, указывающий на доминацию мужского (phallus) в конструировании смысла. Существует еще онто-тео-телео-фалло-фоно-логоцентризм
«Не идеология, а браузер»
В своей книге «Нули и единицы» Сэди Плант дает следующее определение киберфеминизма: «Это постгуманистическое восстание — вооруженный мятеж нарождающейся системы, объединяющей машины и женщин, против мировоззрения и материальной реальности патриархата, все еще пытающегося подчинить их». По мысли Плант, интернет-технологии с их анонимностью и доступностью представляли собой естественных союзниц женщин в борьбе против гендерного и капиталистического угнетения. Нужно было лишь освободить их революционный потенциал от влияния корпораций и мужского доминирования. Именно на это и направили все свое неистовое воображение и безудержную страсть киберфеминистки.VNS Matrix работали с разными жанрами и медиа. Они занимались созданием видеоинсталляций, текстов, событий, билбордов и компьютерных игр. Им принадлежит один из ключевых текстов движения — «Киберфеминистский манифест XXI века», в котором они провозгласили себя новым вирусом мирового беспорядка и саботажницами центрального процессора Большого Папочки. В 1995 году они разработали игру All New Gen: в ее сюжете «кибершлюхи» и «кибертеррористические анархистки» взламывают базу данных Большого Папочки, представляющего из себя эдипальное воплощение техно-индустриального комплекса, чтобы посеять там семена Нового Мирового Беспорядка и покончить с фаллической властью.http://special.theoryandpractice.ru/cyber-feminism
VNS Matrix
 |
Киберфеминистки пытались деконструировать не только идентичность, но и телесность, до сих пор служившую ей незыблемым основанием. В 1995 году Линда Демент провела перформанс Cyberflesh Girlmonster, в ходе которого она отсканировала тела тридцати женщин и записала их звуки. Из получившихся аудиовизуальных данных она собрала интерактивный монструозный ассамбляж, представляющий собой смешение шумов, изображений и информационных данных: таким образом, вместо представления о теле как о едином, гармоничном целом утверждалась множественность, случайность и частичность телесных проявлений, собирающихся и распадающихся на множественные дискурсы и аффекты.
Киберфеминизм не поддерживает квантовую механику и не имеет ничего общего со скучными игрушками для скучных мальчиков
В сентябре 1997 года в Касселе прошел Первый киберфеминистский интернационал, собравший порядка тридцати художниц, активисток и мыслительниц из восьми стран (в том числе и из России: Алла Митрофанова прочитала лекцию, а Глюкля и Цапля [художницы-участницы группы «Что делать?» и «Фабрика найденных одежд». — Прим. ред.] вместе с огромной куклой из-за проблем с визами нелегально перемещались из страны в страну и слали по факсу записи из своего путевого дневника). К этому моменту киберфеминизм уже включал в себя целый ряд практик и форматов, позволявших участницам движения взаимодействовать между собой и одновременно разрушать господствующую систему. В этот список входили чаты только для женщин, почтовые рассылки, художественные практики и воркшопы, кружки по самообразованию, веб-зины и объединения хакерш.
В ходе съезда Интернационала киберфеминистки обсудили такие темы, как цифровые само-репрезентации женщин и тел-данных; теории видимости гендерных различий в сети; киберсекс; феминистское порно; опасность фетишизации желания и способы поддержки сетевых феминистских проектов в разных странах. Вместо того, чтобы дать четкое и строгое определение киберфеминизма, был выпущен 101 антитезис о том, что не является киберфеминизмом. Кроме множества других вещей, из этого списка можно, например, узнать, что киберфеминизм не поддерживает квантовую механику, не имеет ничего общего со скучными игрушками для скучных мальчиков и не представляет собой зону, свободную от курения.
Впрочем, никто и не ожидал, что киберфеминистки будут серьезно обсуждать вопрос об общепринятом определении своего движения. В конце концов, киберфеминизм не стремился стать новой тотальной идеологией, претендующей на объективное объяснение всего в мире. Скорее он, по выражению Аллы Митрофановой, должен был стать браузером «для просмотра и навигации в современных культурных сдвигах и историческом наследии».
«Олдскульный феминизм»
Сэди Плант считала, что феминизм, стремящийся добиться признания за женщиной статуса субъекта, преследует неправильную цель, так как любой субъект всегда будет субъектом маскулинным. Киберфеминистки призывали к новому, «безответственному феминизму», который признавал случайность категории женского и множественность женских опытов. Целью этого нового феминизма было не становление субъектом, но становление монстром, вирусом, животным, слизью, изображением, аватаром. Как провозгласила еще Донна Харуэй: «Я скорее буду киборгом, чем богиней».
Однако, было бы неверно сводить отношения киберфеминизма к предшествующему феминистскому движению только к жесту отрицания. На самом деле, киберфеминистки адаптировали и использовали множество теоретических и социальных подходов и практик, уже изобретенных в других феминистских течениях. Стратегии сепаратизма (рассылки только для женщин, группы взаимопомощи, чат-группы, сети и техническое обучение от женщин и только для женщин), феминистские теории языка, культуры и общества, создание новых женских образов в борьбе с безудержным сексизмом в сети и даже стратегический эссенциализм: все это было плодом интеракции между кибер- и более широким феминистским полем.
Целью этого нового феминизма было не становление субъектом, но становление монстром, вирусом, животным, слизью, изображением, аватаром
Но киберфеминизм взаимодействовал со всем, что досталось ему в наследие, не как бережливая наследница. Киберфеминизм был вирусом всех традиционных идеологий, основанных на идентичностях (феминизм не исключение). Его миссией было не реформирование и не игра внутри заданных параметров, а взлом системы, ее перекодировка и последующий запуск хакнутой версии. Главная протагонистка киберфеминизма (по крайней мере, в некоторых версиях) — это хакерша, взламывающая системы безопасности и гендерную матрицу и при этом получающая непосредственное удовольствие, экстаз, от своей деятельности. И в этом также заключалось еще одно отличие от традиционного активизма со свойственной ему серьезностью и аскетизмом: киберфеминизм был заряжен радостью, аффектами, желаниями, стремлением играть и веселиться, не оглядываясь на ограничения бесконечно устаревшего мира.
«We are the future cunt»
Из схватки с реальным миром киберфеминистки не вышли победительницами. По крайней мере, пока что. Интернет 2.0 с вездесущими соцсетями, рекламой, предоставлением личных данных и их использованием в целях коммерции и наблюдения окончательно убили представления о субверсивном потенциале сети и новых технологий. Геймергейт показал, что виртуальное пространство до сих пор остается крайне патриархальным и маскулинным. Не прибавляет оптимизма и статистика, согласно которой на технических позициях в ведущих информационных компаниях женщины составляют лишь около 10% штата.
Когда-то немецкий философ Георг Вильгельм Фридрих Гегель на замечание о том, что действительный астрономический порядок не соответствует его философским концепциям, ответил: «Тем хуже для него». Хакнув Гегеля, можно сказать: «Киберфеминисткам не удалось уничтожить мир патриархата и капитализма: он остался таким же репрессивным, ограниченным и унылым. Тем хуже для него».
Впрочем, киберфеминисткий проект не завершен. Многие хакерские коллективы, арт-объединения, исследовательские проекты, группы в социальных сетях, борющиеся с агрессивным маскулинизмом в виртуальном сообществе, явно или косвенно перенимают киберфеминистские стратегии и тактики. Так что вирус мирового беспорядка не дезактивирован: он на время перешел в энергосберегающий режим.
http://special.theoryandpractice.ru/cyber-feminism
Комментариев нет:
Отправить комментарий